Зеркала и случайные отражения с некоторых пор пугали ее – она забыла, как «должна» выглядеть. Увидеть себя означало для Риты испытать почти мистический ужас, непереносимый для сознания, сжавшегося в точку. Этой точкой была ненависть, не имевшая ничего общего с обыкновенной человеческой ненавистью. Ненависть, которую она испытывала, не затрагивала ее уснувший мозг, но зато пропитывала каждую клетку тела, дрожала в каждом нерве, жила где-то рядом с паническим страхом и имела все шансы не проявиться никогда.
Изредка, не чаще нескольких раз в год, хозяин выходил с Ритой за пределы двора и тогда на ней не было ошейника, однако нож в его кармане и укол какого-то наркотика делали ее смирной и послушной. Во время этих прогулок она испытывала лишь покорность и страх, которые настолько явно читались в ее глазах, что заставляли людей, попадавшихся навстречу, внимательнее присматриваться к странной паре – хорошо одетому мужчине и девушке с абсолютно диким лицом, одетой кое-как. Но никогда ни один из прохожих не захотел познакомиться с этой парой поближе.
Постепенно она забывала о том, что значит цивилизация. Дома, машины и люди стали для нее не более, чем предметами, наделенными запахом, цветом, шумом, способностью заполнять пространство и вызывать страх. Все они были возможными причинами неведомой смерти и во время прогулок она бросала вокруг частые осторожные взгляды. Названий этих предметов она не помнила и уже не отождествляла одни и те же вещи, увиденные в разное время.
Это превращало каждую ее прогулку в путешествие, полное пугающих чудес и странных событий, в которых она не принимала никакого участия. Вернее, ей была отведена единственная и неизменная роль – бояться собственной тени.
В ней проявилось нечто, скрытое за толстой стеной человеческой фальши, нечто, живущее по своим законам, неузнаваемое и немыслимое; сущность, чуждая всякой логике и всякому рассудку, поднявшаяся из темной пропасти бессознательного и помнящая времена, когда моста через эту пропасть не существовало вовсе, как не существовало и стены, отделившей первозданную душу от вещей привычных и слишком реальных, чтобы думать о том, что находится по другую ее сторону.