Рита закрыла глаза, собираясь с мыслями. Она ощущала непреодолимую слабость во всем теле и тупую боль в груди. Боль не физическую, а больше похожую на страх перед жизнью, начинавшейся вновь. Теперь в этой жизни были катастрофа, раздавленное тело мужа, труп велосипедиста, сгоревший вместо нее в машине, и ошейник на ее собственной шее.

Потом она сообразила, что ни один безумец не подозревает о своем безумии. Во рту у нее пересохло. Сухость распространилась внутрь и вскоре все ее тело стало одним колеблющимся куском картона.

Когда сухость прошла, Рита почувствовала, что хочет есть. Спустя несколько часов голод стал невыносимым.

Она проползла по холодному полу, приближаясь к миске. Миска оказалась наполненной какой-то вязкой смесью с не очень аппетитным запахом, но Рита была слишком голодна, чтобы обращать на это внимание. Не было ни ложки, ни вилки. Немного поколебавшись, она стала пить из миски, подолгу ожидая, пока смесь соберется в липкий комок и попадет ей в рот. То, что осталось на дне, Рите пришлось доесть руками.

А потом появился водитель черного пикапа и, не произнося ни слова, налил в миску воды. Она пыталась расспросить его о чем-то, пока у нее хватало сил, но тогда, как, впрочем, и всегда с тех пор, ответом ей было молчание. Молчание, худшее, чем ненависть, побои и унижения, потому что для Риты в нем не было вообще ничего человеческого. Уже тогда она с непередаваемым ужасом ощутила, что дверца клетки захлопнулась навсегда.

Возможно, ей было бы легче, если бы она знала, зачем нужна этому человеку. Но никогда, ни единым жестом, взглядом или поступком он не выдал ей этого.

В первые недели своего пребывания в доме Рита всерьез ожидала того, что он может попытаться изнасиловать ее или потребует чего-то, пусть неприятного, грязного, мерзкого, но хотя бы объяснимого… Она ожидала напрасно. Все, что она получила, это еду и воду два раза в день и первые прогулки на длинном поводке по замкнутому со всех сторон внутреннему дворику.